Kearney, Nebraska

Печать болезненной двойственности лежит на "Ламии" и проступает сквозь поэтические описания любви и красоты. Горькой иронией окрашены пылкие признания Ликия, обращенные к змее, его мольбы остаться с ним и приказать богиням-сестрам править звездным небом, сияя серебром вместо нее. Он пьет до дна чашу ее красоты и не подозревает, что чары ее бесовские, что она, несмотря на свой девичий вид, глубоко, до "красной сердцевины души", сведуща в науке любви, в искусстве отделять боль от блаженства, которые во всякой страсти тесно переплетены. С новой для Китса психологической тонкостью подчеркнуто бессилие знаний и колдовства Ламии перед лицом любви, заставившей ее рассудку вопреки покориться желанию Ликия призвать толпу, а с ней Аполлония, в свидетели - и разрушители - ее счастья. {См.: Little Judy. Keats as a Narrative Poet. Univ. of Nebraska Press, 1975, p. 8789; Parsons С. О. Primitive Sense in "Lamia". Folklore, London, 1977, vol. 88, p. 203210; Brisman L. Romantic Origins. London, 1978, p. 60-66.} * * * Проявившаяся в "Ламии" неудовлетворенность миром воображения, сознание его иллюзорности побуждают Китса обратиться к миру людей ...»