Пин со звуком (12 см). Арт. TSM-09

Это, корзиной ранета, Раненной тенью вонзенное в зной, Дерево девы и древо запрета. Это, и пальмы стеною, и «Ну-ка, Что там, была не была, подойду-ка…». Пальмы стеною и кто-то иной, Кто-то как сила, и жажда, и мука, Кто-то как хохот и холод сквозной — По лбу и в волосы всей пятерней,— И утюгом по лужайке — гадюка. Синие линии пиний. Ни звука. Папоротники и пальмы стеной. Стихи сновидческие и несколько зловещие — особенно «это дерево», курсивом; и ясное, сквозящее, как озноб, безошибочно опознаваемое присутствие дьявола. Описание недвижного, недышащего лета отсылает к раннему, к «Сестре»,— «Лицо лазури дышит над лицом недышащей любимицы реки», одному из самых тревожных, переломных стихотворений книги: «Не свесть концов и не поднять руки». Рай-то рай, но уже с гадюкой; счастье для Пастернака всегда было чем-то, нуждающемся в искуплении. «Так и нам прощенье выйдет,— будем верить, жить и ждать». Опять-таки — разве можно упрекнуть его в эгоизме? Можно, и упрекали, разумеется, потому-то он и написал эти стихи: «Жизни ль мне хотелось слаще? Нет, нисколько; я хотел только вырваться из чащи полуснов и полудел ...»