Лошадь белая (50 см)

Он, похоже, меня не признал. Моя шляпа упала, и он отлично видел мое лицо. За год у меня начали отрастать усы, но не могли же они изменить мое лицо до неузнаваемости! Наконец он заговорил, и каждое его слово звучало, как пощечина, а глаза сверкали неприкрытой враждебностью. — Зачем, — спросил он, разумеется по-шайенски, — ты украл лошадь моего отца? Только тут я заметил неподалеку индейца, держащего под уздцы купленную мною в Денвере пегую лошадку. Он тоже оказался моим старым знакомым. Мелькающей Тенью, под началом которого я отправился когда-то в свой первый набег на кроу; но и в его глазах горел теперь огонь ненависти. — Брат, — ответил я Загару, — неужели ты не узнаешь меня? Мое свободное владение шайенским могло впечатлить кого угодно. Но только не его. — Вы — белые люди, — сказал он с горечью в голосе. — Мы кормили вас, когда вы голодали, а потом желтый песок свел вас с ума. Вы стали воровать наших лошадей. Белые люди — плохие люди, и они не братья нам. Остальные одобрительно заворчали. Не понимая, почему вдруг шайены так окрысились на всех белых оптом и в розницу, я поведал ему всю правду о том, как получил лошадь, не переставая при этом называть его братом ...»