Слова добрые: Дневниковые записи: 1908-1915 гг. (пер. с англ. Васениной Л.)

Может быть, в «Жизни Арсеньева» и впрямь есть много автобиографического. Но говорить об этом никак не дело критики художественной».[779] В крайнем случае он соглашался: «Можно при желании считать этот роман и автобиографией, так как для меня всякий искренний роман автобиография. И в этом случае можно было бы сказать, что я всегда автобиографичен»[780].[781] В отличие от Бунина жизнетворец Пришвин выносил на суд читателей самые интимные стороны своей жизни, подчеркивая, что Алпатов это он, более того, что Алпатов это лучшая часть его существа. «Друг мой! Есть незначительные фактические неточности в рассказе о переживаниях Алпатова сравнительно с тем, что переживал я сам в жизни. Но я, прочитав переживания Алпатова спустя тридцать лет после того, как я написал Кащееву цепь, утверждаю несомненный для меня и удивительный факт: правда написанного гораздо фактичней, чем правда сама по себе правда неодетая».[782] И в более ранней дневниковой записи в 1915 году он писал: «Я думаю, что когда говоришь от себя, то больше скрываешь себя настоящего от воображаемого, и потому я буду говорить от себя: я хочу Или так: Глава 1. Рождение моего героя ...»