Душа грустит о небесах: Ч. 1

От березового молока до плакучей лещуги Как самобытный поэт со своим ярким неповторимым художественным почерком С. Есенин полностью владел «тайнами соединения слов» (А. Грин). Именно этим приемом прежде всего создавалась его особая стилистическая манера письма, хотя он и не чуждался вовсе словообразовательных неологизмов (достаточно вспомнить хотя бы его излюбленные безаффиксные существительные женского рода типа березь, водь, хмарь, сырь, звень, цветь, омуть и т.Pд.). Но было бы ошибочным все встречающиеся в его стихах необычайные словосочетания ставить на одну доску. Многие из них действительно являются стилистически заданными «изобретениями» поэта, созданными как образные кусочки художественного целого на базе уже существовавшего в традиционно-поэтической и фольклорной речи материала. Именно они создают есенинское песенное слово во всех его формах и проявлениях, так похожее и так отличное от стихотворного почерка других. Приведем несколько примеров: Словно я весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне («Не жалею, не зову, не плачу»), В сердце ландыши вспыхнувших сил («Я по первому снегу бреду»), Топи да болота, синий плат небес («Топи да болота»), По пруду лебедем красным плавает тихий закат («Вот оно, глупое счастье»), Младенцем завернула заря луну в подол («О муза, друг мой гибкий»), Догорит золотистым пламенем из телесного воска свеча («Я последний поэт деревни»), Люблю, когда на деревах огонь зеленый шевелится («Душа грустит о небесах»), Русь моя, деревянная Русь («Хулиган»), Заметался пожар голубой («Заметался пожар голубой»), Отговорила роща золотая березовым, веселым языком («Отговорила роща золотая») и т.Pд. С ...»