Тот, кто ходит сам по себе

Не значит ли это: довольно босячества? Жаль только, что он употребляет при этом святое слово «свобода»: оно так свято, так утвердительно, что не следовало бы употреблять его, даже с полным сознанием, в смысле отрицательном. Мнимая «свобода» босяков не свобода, а своеволие («Я обязан оказать своеволие!» говорит Кириллов у Достоевского). А своеволие начало всякого рабства. Свободен только тот, кто не сам себе Бог, кто сознает, что есть над ним нечто Высшее, его от него самого освобождающее. Тут уже начинается не мнимая, не «босяцкая», а истинная последняя свобода, предел свободы личной и общественной, недостижимый, но вечно достигаемый. И отрекаться от нее не должно. В ней и только в ней живое дыхание всех освобождений, которые свято хотят этого предела, «конца» и никогда не примирятся с либеральной серединкой на половинке. Понял ли все это Горький? Если понял, то ведь, пожалуй, не без Достоевского. А если так, то не «сжигать» и не миловать надо его, а любить, хотя бы любовью ревнующей, ненавидящей, ибо есть и такая любовь Горький это знает, помнит, потому что знает и помнит Россию. «Нехорошо на Руси, господа,P заключает он свой спор с Достоевским.P Не Ставрогиных надобно ей показывать теперь, а что-то другое ...»